Август III

Итоговая оценка

Август III был, на мой взгляд, правителем с ограниченными стратегическими способностями, способным одобрять разумные решения, но недостаточно требовательным к условиям их исполнения. Его неудачи нельзя объяснить одной пассивностью: он управлял двумя раздельными политическими системами, зависел от коалиций и столкнулся с необычайно опасным прусским противником. Однако ограничения не снимают ответственности за несоответствие дипломатических обязательств финансовой и военной готовности, особенно перед 1756 годом. Поэтому наиболее убедительна смешанная, но преимущественно критическая оценка: Август понимал отдельные задачи лучше, чем обеспечивал устойчивость всей своей политики.

Под рациональностью здесь следует понимать выбор, оправданный тогдашними сведениями, ресурсами и ожидаемыми выгодами, включая династический престиж и союзническую репутацию. Она не равнозначна успеху. Нужно также различать самостоятельность монарха внутри государства, безопасность Саксонии, независимость Речи Посполитой и положение Веттинов среди европейских династий. Приобретение короны могло улучшать последнее, одновременно усиливая внешнюю зависимость первых трёх. Поэтому предварительный тезис я принимаю с уточнением: локально рациональные решения обслуживали разные цели, а механизма согласования этих целей и обеспечения обязательств не возникло.

Личная уния не создавала общего бюджета или армии. Польскую территорию, население и королевский титул нельзя было автоматически превратить в саксонские военные ресурсы. В Речи Посполитой требовалось согласие самостоятельных политических сил; в Саксонии возможности налогообложения и кредита тоже имели пределы. Союзники между тем поддерживали Веттинов постольку, поскольку это соответствовало собственным интересам.

1733–1734 Корона и внешняя поддержка

В 1733–1734 годах целью было сохранение польской короны за династией. Август располагал наследственной Саксонией, связями отцовского двора и поддержкой части магнатов, но противостоял более широко поддержанному Станиславу Лещинскому. Российская военная помощь решала проблему, которую собственными средствами было крайне трудно решить. Цена включала признание Прагматической санкции для Австрии и обязательства перед Россией: сохранять польский строй, содействовать отказу Речи Посполитой от притязаний на Лифляндию и препятствовать непосредственному включению Курляндии в её состав. Формула «Август отдал Курляндию России» неточна: договор сохранял вассальные права Речи Посполитой. Он предусматривал также взаимную защиту владений — приобреталась не только корона. Текст договора в собрании Мартенса, т. III, с. 1–10.

Ex ante это был объяснимый династический выбор по нормам XVIII века. Август не создавал российское преобладание с нуля: оно существовало при его отце. Доступной альтернативой был отказ от польской кандидатуры ради сосредоточения на Саксонии. Такая политика сокращала расходы и обязательства, но означала потерю ранга и влияния, без гарантии будущей безопасности. Получить ту же корону без серьёзных уступок внешним державам реалистичной альтернативой не было.

Ex post непосредственная цель была достигнута: корона удержана, а признание расширилось после примирительного сейма 1736 года. Но внешние покровители были заинтересованы в сохранении ограничений королевской власти. Как показывает Яцек Кордель, обязательства защищать польские «вольности» служили инструментом закрепления слабости государства. Мой вывод: это удачная операция престолонаследия с неблагоприятными условиями для последующего усиления власти, а не доказательство бессмысленности самой кандидатуры. Кордель, с. 224–229.

1741–1745 Выбор союзников

Выбор 1741 года был рискованнее. После смерти Карла VI и первых прусских успехов распад или существенное ослабление габсбургских владений представлялись реальными. Саксонское правительство стремилось получить территориальную связь с Польшей и использовать наследственные притязания супруги Августа как средство торга. Присоединение к противникам Австрии обещало приобретения в Верхней Силезии и Моравии. Это не была ставка на очевидно проигрывающую сторону. Однако уже тогда было видно, что исполнение обещаний зависело от победы и доброй воли более сильных партнёров, тогда как усиление соседней Пруссии непосредственно ухудшало положение Саксонии. Joachim Whaley, т. II, гл. 40, с. 352–356.

Реальными альтернативами были временный нейтралитет с сохранением армии либо продолжение соглашения с Веной с торгом о вознаграждении. Ни одна не обеспечивала безопасности автоматически. Тем не менее я оцениваю наступательный выбор 1741 года критически: предполагаемые приобретения были гораздо менее обеспечены, чем обязательства и расходы. Сепаратное соглашение Фридриха с Австрией в 1742 году выявило эту уязвимость, оставив Саксонию без ожидаемых выгод. Последующий поворот к Австрии был уже рациональным поиском противовеса усилившейся Пруссии; сама смена союзов не доказывает непоследовательности.

Особенно показателен 1744 год. Архивное исследование В. В. Зябрикова устанавливает, что Август приказал отправить вспомогательный корпус после известия о возвращении главной австрийской армии с Рейна. Брюль сопротивлялся предложениям принять прусский удар силами одной Саксонии, добивался субсидий и согласования операций. Задержка британских выплат осложнила мобилизацию независимо от способностей короля. Зябриков оценивает этот этап саксонской дипломатии как успешный; я согласен применительно к конкретной кампании. Поражения 1745 года и контрибуция не превращают задним числом сентябрьский расчёт 1744-го в неразумный. Но они показывают, насколько непрочным оставалось положение государства, зависимого одновременно от чужих денег и чужой армии. Зябриков, «Саксонская дипломатия…», с. 50–66.

1756 Подготовка и Пирна

Для 1756 года обвинение в полной неожиданности нападения не выдерживает проверки. Опубликованы записка Рутовского от 8 июня, повторный меморандум от 2 июля и подписанный Августом рескрипт 5 июля, одобрявший тайные приготовления. Следовательно, предупреждение о военной опасности и недостатках готовности дошло до самого монарха. Однако 8 августа Рутовский ещё требовал необходимых средств и продовольствия; 19 августа вновь обсуждалось обеспечение австрийской помощи. Протокол 23 августа показывает осторожное, частичное разрешение передвижений войск перед вторжением 29 августа. Это свидетельства не полного бездействия, а разрыва между утверждением мер и их своевременным обеспечением. Документы в издании Vitzthum, т. II, приложения I–VII, с. 402–426.

Ex ante скрытность имела смысл: открытая мобилизация могла ускорить нападение и подорвать попытку сохранить нейтралитет. Дрезден знал об опасности, но не обладал достоверным знанием даты и окончательного плана Фридриха. Тем не менее осторожность требовала запасного решения. Осуществимыми альтернативами были более ранняя концентрация продовольствия и транспорта либо подготовка согласованного отхода армии в Богемию до окружения. Последнее требовало австрийского согласия, оставляло страну неприятелю и усиливало зависимость от Вены. Это возможный способ сохранить армию, а не гарантированное спасение Саксонии.

Кроме того, Фридрих действовал по собственному расчёту: стремился опередить укрепление враждебной коалиции, обезвредить саксонскую армию, занять подходы к Богемии и получить богатую базу снабжения. Поэтому даже более последовательная саксонская сдержанность не гарантировала неприкосновенности. Но объяснять вторжение как вынужденную реакцию на немедленно готовившееся саксонское нападение тоже нельзя. В таком изложении прусская интерпретация угрозы ошибочно превращается в установленную необходимость. Salisch, «Zwei “unerhörte Exempel”», с. 99–101.

Первоначальное сосредоточение у Пирны было разумным способом избежать разгрома в открытом поле и дождаться помощи. Его слабость заключалась в снабжении и зависимости от сроков действий союзника. Уже военный совет 10 сентября считал самостоятельный отход в Богемию невозможным: нельзя предлагать его как лёгкую альтернативу после окружения. Австрия действительно пыталась помочь — Броун сражался при Лобозице 1 октября, затем предпринял новый подход к саксонцам. Помощь сорвалась; попытка выхода через Эльбу также не удалась. Капитуляция в середине октября была результатом блокады, истощения и неудачи взаимодействия, а не просто нежелания сражаться. Август первоначально требовал прорыва вопреки оценке генералов; здесь его личное вмешательство выглядит менее убедительно, чем первоначальный выбор позиции. Vitzthum, т. II, с. 211–230, 427–429; Salisch, с. 112–118.

Ответственность короля и кабинета

Разделение ответственности принципиально. Брюль отвечал за согласование дипломатии и финансов, командование — за оперативную подготовку; нельзя автоматически считать короля автором каждого распоряжения. Но сохранение системы управления было его ответственностью. Делегирование премьеру соответствовало эпохе; недостаток независимой проверки докладов не был неизбежен. Уже наследник Фридрих Христиан критиковал исключительное положение Брюля. Это не доказывает всех обвинений против министра, но показывает: более широкий контроль был мыслимой современникам альтернативой. Сам историк Райнер Гросс признаёт недостаточную изученность личного участия Августа. Гросс, с. 48–49.

1733 и 1763 Наследство и результат

Наследство 1733 года было неоднородным: развитая Саксония с работающим управлением, армией и долгами; Речь Посполитая — уже с серьёзными институциональными ограничениями и внешним вмешательством. В 1763-м Саксония сохранила государственность и территорию, но пережила разорение, военную катастрофу и тяжёлый долговой кризис. Списывать весь ущерб оккупации на придворную расточительность неверно. Речь Посполитая также сохранила границы, но не приобрела способности самостоятельно обеспечивать безопасность; унию не удалось продолжить. При этом культурное наследие было долговечным: расширение дрезденских собраний, включая приобретения из Модены и «Сикстинскую мадонну», являлось действительным результатом правления. Финансовый итог; каталог Дрезденской галереи, историческое введение.

Возражение и границы вывода

Сильнейшее возражение против моей оценки состоит в том, что любой саксонский правитель нуждался бы в союзниках, а более ранняя мобилизация могла лишь изменить форму поражения. Это серьёзное ограничение вывода. Август едва ли мог устранить российское преобладание, польские механизмы блокирования решений или прусское превосходство. Он мог улучшить финансовый контроль, подготовку запасов и согласование обязательств. Поэтому я увереннее говорю о недостаточном управлении известными рисками, чем о возможности избежать войны. Кризис не был неизбежен, но правительство слишком часто рассчитывало на благоприятное действие союзов, не обеспечивая себе приемлемого выхода при их задержке или неудаче.

Источники ответа

Пять наиболее полезных работ для проверки аргумента: Кордель, с. 224–229; Whaley, гл. 40, с. 352–356; Зябриков, с. 50–66; Vitzthum, т. II, приложения I–VIII; Salisch, с. 99–118 — ссылки даны у соответствующих утверждений. Документы 1756 года проверены по опубликованному изданию, не по архивным оригиналам; точное распределение инициативы между Августом и Брюлем остаётся главным пределом уверенности.

Ссылки на источники

1. Текст договора в собрании Мартенса, т. III, с. 1–10
2. Кордель, с. 224–229
3. Joachim Whaley, т. II, гл. 40, с. 352–356
4. Зябриков, «Саксонская дипломатия…», с. 50–66
5. Документы в издании Vitzthum, т. II, приложения I–VII, с. 402–426
6. Salisch, «Zwei “unerhörte Exempel”», с. 99–101
7. Vitzthum, т. II, с. 211–230, 427–429
8. Гросс, с. 48–49
9. Финансовый итог
10. каталог Дрезденской галереи, историческое введение

Моя итоговая оценка Августа III — смешанная, с заметной долей личной и управленческой ответственности, но без оснований считать его просто неспособным правителем. Его внешнеполитические решения 1733 и 1741 годов были в значительной мере рациональными ставками по правилам династической политики XVIII века; они провалились не только из-за ошибок расчёта, но и потому, что изменились обстоятельства, а Саксония располагала слишком малым запасом силы. Однако к 1756 году проблема стала качественно иной: достоверные предупреждения уже имелись, а система управления Августа и Брюля не превратила их в достаточную военную готовность, снабжение и ясный план выхода из кризиса. Поэтому наиболее убедительно видеть в Августе не политического бездаря, а монарха, способного к локально разумному выбору, но слабого в создании институтов и резервов, которые позволяли бы пережить неудачу такого выбора.

Исходный тезис требует уточнения.

«Локально рациональные решения Августа III не создали устойчивой политической самостоятельности» в целом верен, но смешивает четыре разных цели. Самостоятельность монарха означала свободу выбирать союз и проводить свою политику; династическая самостоятельность — сохранение польской короны и перспективы её передачи Веттинам; самостоятельность Саксонии — безопасность, армия и возможность маневрировать между Пруссией, Австрией и Россией; самостоятельность Речи Посполитой — способность её собственных институтов принимать решения без внешнего принуждения. Эти цели не совпадали. Польская корона, например, повышала европейский ранг Веттинов — важнейший ресурс в династической политике того времени, — но её приобретение с российской помощью одновременно усиливало зависимость самого саксонско-польского проекта от Петербурга. Личная уния не превращала Польшу и Саксонию в единое фискально-военное государство. Jeremy Black особенно справедливо предостерегает здесь от телеологии: нельзя считать централизованное государство единственной «нормальной» моделью XVIII века, но столь же нельзя предполагать, что польские ресурсы автоматически становились саксонскими.

Под рациональностью я поэтому понимаю не последующий успех, а наличие в момент решения правдоподобной связи между целью, имеющейся информацией, средствами и ожидаемым риском. Отдельный вопрос — качество подготовки к случаю, если основной расчёт не сработает. Именно это различие существенно для Августа: его стратегические ставки часто были объяснимы, тогда как страхование от неблагоприятного исхода было заметно слабее.

1733–1734: корона и цена поддержки.

Цель Августа была совершенно понятна современнику: сохранить королевский статус дома Веттинов, приобретённый его отцом, и тем самым политический вес династии в Империи и Европе. После смерти Августа Сильного положение было неблагоприятно. Станислав Лещинский имел широкую поддержку на элекционном сейме и был избран 12 сентября 1733 года; без вмешательства России саксонская кандидатура практически не имела шансов. Black прямо заключает, что без русской силы Август короны не получил бы. В обмен на поддержку Вены Август признал Прагматическую санкцию; соглашение с Россией включало уступки по польско-русским вопросам, в том числе согласие на позицию Петербурга относительно Курляндии и обязательство не ломать существующий строй Речи Посполитой. Затем российская военная интервенция создала условия для альтернативной элекции Августа.

Ex ante

этот выбор нельзя объявить иррациональным. Реальной альтернативой было прежде всего отказаться от польской короны и сосредоточиться на Саксонии. Попытка же после победы Лещинского получить трон исключительно внутренними польскими средствами не была сопоставимо реалистичной альтернативой. Если приоритетом была династия, принятие австро-русской помощи было последовательным. Но цена была не случайной побочной деталью: король получал трон именно потому, что интересы крупных держав совпали с его интересом. Это делало корону ценным активом, но не независимым источником силы.

Ex post

ставка дала значительный краткосрочный результат: Август действительно царствовал тридцать лет. Ошибка состояла бы в утверждении, что раз уния закончилась в 1763 году, то решение 1733 года было изначально ошибочным. Мой вывод уже: оно было рациональным династическим приобретением, купленным структурной зависимостью. Оно усиливало монарха по статусу, но не создавало единой саксонско-польской силы и едва ли увеличивало самостоятельность самой Речи Посполитой.

1741: война за австрийское наследство.

Здесь особенно опасно рассуждать задним числом. В 1740–1741 годах сохранение владений Марии Терезии вовсе не выглядело предопределённым: наследственный кризис, вторжения и разногласия элит создавали вполне реальную возможность распада части Габсбургской монархии. Black подчёркивает именно эту контингентность. Французская дипломатия сформировала наступательное соглашение Августа с Карлом Альбрехтом Баварским; Августу предполагались Моравия и Верхняя Силезия, а саксонские архивные документы 1741 года действительно фиксируют договор и предусмотренную для польского короля территориальную компенсацию.

Целью, следовательно, было не бессмысленное участие в чужой войне, а использование редкого кризиса для территориального и династического усиления. Альтернативами были нейтралитет либо сохранение устойчивой ориентации на Вену. Обе уменьшали непосредственный риск, но оставляли Саксонию наблюдателем при возможном переделе Центральной Европы и не решали проблему быстро усиливавшейся Пруссии. По информации 1741 года участие в коалиции было рискованной, но рационально объяснимой ставкой.

Слабым местом было другое: масштаб политической цели превосходил самостоятельную способность Саксонии её обеспечить. Она зависела от того, продолжат ли Франция, Бавария и особенно Пруссия преследовать совместимые цели. Когда Фридрих II вышел из войны с Австрией в 1742 году, пространство саксонского манёвра резко изменилось; австрийская устойчивость разрушила расчёт на территориальную перекройку. Последующее сближение с Австрией поэтому не обязательно свидетельствует о непоследовательности: при изменившемся балансе сдерживание Пруссии было разумным новым мотивом. Но ex post результат — военные поражения, кульминацией которых для саксонской армии стал Кессельсдорф в 1745 году, отсутствие территориальной выгоды и новые издержки — показал, что дипломатическая гибкость не заменяет собственного силового резерва. Это скорее свидетельство чрезмерной амбиции относительно ресурсов и слабого управления риском, чем непонимания международной политики.

1756: здесь обвинение становится сильнее.

Саксонское стремление сохранить нейтралитет после дипломатической революции само по себе было рационально: слабая держава между Пруссией и Богемией имела очевидную причину не становиться театром войны. Проблема — в том, что нейтралитет продолжали рассматривать почти как политическое решение тогда, когда он уже требовал серьёзного военного обеспечения.

Что именно было известно в Дрездене? Это важный пункт, и источники позволяют быть достаточно конкретным. С июня 1756 года саксонскому государственному и военному руководству были известны прусские вооружения и концентрация войск. В меморандуме от 8 июня фельдмаршал Рутовский предлагал держать корпуса мобильными и сосредоточенными и использовать Эльбу для обороны. Не позднее июля многочисленные донесения саксонских разведчиков делали нападение на Саксонию достаточно вероятным; Рутовский неоднократно предупреждал Брюля и самого курфюрста о плохом состоянии армии, крепостей и магазинов. Это не значит, что в Дрездене знали точную дату нападения или весь оперативный замысел Фридриха. Но утверждать, что вторжение застало политическое руководство совершенно без предупреждения, уже нельзя.

При этом решение самого Рутовского сосредоточить армию у Пирны было разумным и принесло реальную пользу: войска не были захвачены по гарнизонам, как рассчитывал Фридрих. Позиция между Пирной и Кёнигштайном считалась чрезвычайно сильной. Однако она имела заранее видимые недостатки: слишком большой периметр для численности саксонцев, отсутствие хорошо обеспеченных путей отхода и зависимость от подвоза. Армия пришла туда главным образом с хлебом лишь на несколько дней и фуражом примерно на месяц; быстрое прусское окружение уничтожило возможность восполнять запасы на месте.

Здесь следует разделять выбор и подготовку. Выбор сильной позиции был рационален. Недостаточная заблаговременная заготовка продовольствия, слабая готовность магазинов и отсутствие надёжно подготовленного отхода — уже гораздо труднее оправдать неопределённостью. Реалистичной альтернативой не была фантазия вроде «создать армию размером с прусскую». Ею были более раннее снабжение Пирны, заблаговременная подготовка путей отхода и более чёткая оперативная координация с Австрией; когда вероятность вторжения стала высокой, возможен был и более ранний отход в Богемию, хотя он имел серьёзную цену: мог выглядеть как отказ от нейтралитета и тем самым предоставить Фридриху дополнительное политическое оправдание.

Причём Фридрих действовал не пассивно в ответ на саксонские ошибки. Согласно реконструкции Салиша, его первоначальный план предполагал быстрое вторжение, захват саксонской армии ещё по гарнизонам, контроль переходов в Богемию и превращение экономически продуктивной Саксонии в операционную базу. Сам прусский Mémoire raisonné 1756 года представлял действия короля как вынужденное предотвращение австро-саксонской угрозы; как первичный источник он важен для понимания публичного прусского обоснования, но именно как оправдательный документ не может сам по себе доказывать правоту этого объяснения.

Наконец, провал Пирны нельзя просто записать на Августа. Австрийская армия ещё не была полностью готова; Броун сначала продвигался медленно, затем после Лобозица предпринял трудную попытку деблокирования меньшими силами. Саксонский прорыв сорвался из-за серьёзных ошибок во времени и координации. Салиш обращает внимание и на важную проблему ответственности: все существенные договорённости с Броуном проходили через Брюля; Рутовский и штаб оказались скорее исполнителями, а Брюль обладал исключительным правом доклада монарху. Поэтому мы не можем уверенно приписать Августу конкретные оперативные ошибки или даже предположить, что он постоянно получал неискажённую картину положения. Но король несёт более общий уровень ответственности: именно при нём закрепилась система столь сильной зависимости от одного министра и длительное оттеснение военной готовности на второй план.

1733 и 1763 дают поэтому показательный контраст.

В 1733 году Август получил Саксонию, способную вести самостоятельную дипломатию и содержать армию, и добился польской короны, существенно поднявшей династический престиж. В 1763 году территория Саксонии сохранилась, но война оставила тяжёлый военный и финансовый итог; к смерти Августа задолженность составляла около 41 млн талеров, из них 29 млн приходились на управляемую сословиями налоговую кассу при довоенных мирных годовых доходах порядка 7 млн. Это не означает, что царствование сводилось к разрушению: культурное наследие было выдающимся — например, покупка примерно ста полотен из Модены в 1746 году одним приобретением резко повысила международный уровень дрезденской галереи. Но культурный капитал и придворный престиж не компенсировали отсутствие устойчивой военно-политической автономии.

Самое сильное возражение против моей оценки

таково: критерий «создать самостоятельность» вообще чрезмерно строг. Между усиливающимися Пруссией, Австрией и Россией Саксония была державой второго ранга, а Речь Посполитая не была резервуаром войск и денег, которым курфюрст мог распоряжаться. Black справедливо замечает, что саксонский союз мог усиливать крупную державу, но не заменять её; соперничество великих держав одновременно давало Саксонии возможности маневрировать и ставило её первой под удар. Возможно, никакой реалистичный Август III не смог бы превратить эту конструкцию в полностью независимый центр силы.

Я принимаю большую часть этого возражения. Поэтому не считаю отсутствие великодержавной самостоятельности доказательством недостатка способностей. Более узкий и справедливый критерий — сумел ли правитель сохранить опциональность и устойчивость, то есть возможность пережить неудачную дипломатическую ставку, не потеряв армию, финансы и свободу выбора. По этому критерию картина ухудшается от 1733 к 1756 году. Август умел выбирать приемлемые краткосрочные решения, но слишком часто они зависели от доброй воли сильнейшего союзника и не сопровождались достаточным запасным вариантом.

Поэтому предварительный тезис я бы сформулировал так: «Локально рациональные решения Августа III успешно обслуживали отдельные династические и дипломатические цели, но его система управления плохо превращала эти успехи в устойчивую саксонскую или саксонско-польскую способность к самостоятельному действию; к 1756 году к структурным ограничениям добавились уже устранимые недостатки подготовки и координации». В отношении структурных ограничений и неудовлетворительной подготовки 1756 года моя уверенность высокая; в отношении персональной доли Августа в конкретных решениях Брюля и командования — средняя, поскольку сама система прохождения информации затрудняет атрибуцию; контрфактическая оценка 1741 года также остаётся средней, поскольку крах Габсбургской позиции тогда действительно был возможным, а не фантастическим сценарием.

Источники, приведённые в ответе

1. Jeremy Black, “Hanover/England, Saxony/Poland… Interests and Aims”, 2005, pp. 432–454 — особенно pp. 443–450: контингентность кризиса 1740–1741 годов, ограниченность ресурсов Саксонии, династическая ценность польской короны и эпизоды 1733/1741. PDF статьи Black
2. Marcus von Salisch, “Zwei ‘unerhörte Exempel’…”, Neues Archiv für sächsische Geschichte 84, pp. 97–132 — особенно pp. 100–102 о целях Фридриха, предупреждениях Рутовского и свойствах позиции при Пирне. Статья Salisch
3. Sächsisches Staatsarchiv, 10001 Ältere Urkunden, Nr. 14789 — первичная архивная запись договорных актов октября–ноября 1741 года, включая ратификацию Августом и предусмотренную компенсацию. Архивная запись № 14789
4. Ewald Friedrich von Hertzberg / Friedrich II, Mémoire raisonné…, 1756, основной текст pp. 3–20 и Pièces justificatives pp. 21–45. Полезен именно как первичный источник прусского самооправдания, а не как нейтральное изложение причин войны. Цифровая копия Heidelberg
5. Sächsischer Landtag, “Sachsens Entschuldung” — данные о задолженности и доходах Саксонии к 1763 году. Страница Саксонского ландтага